Поклонник ветреной стихии

Романтика и справедливость

На детство Эрика Зеленина обрушилась война. Отец его в Финскую кампанию добровольцем ушёл в армию. По сути, не снимая военной формы, угодил на Великую Отечественную. Потом девять лет Пётр Васильевич мыкал долю по госпиталям. Военный голод, бомбёжки, которые особенно яростными были в Архангельске в 1942-м, кажется, не так терзали маленького Эрика, как долгое отсутствие отца…

Имя Эрнст ему и дал отец. В этом имени – непреклонность Тельмана (Эрнст Тельман, немецкий антифашист. – Прим. ред.), созвучная поре детства Зеленина. В этом имени – хэмингуэевская романтика (любимое обращение Зеленина «старичок» как‑то загадочно связывается с повестью «Старик и море»). А ещё, если продолжать ряд, в этом имени – безоглядность Че Гевары, команданте Эрнесто, который махнул с Кубы в Боливию, чтобы отстаивать там справедливость.

Эрик Зеленин тоже с юности был лёгок на подъём, тоже в свои тридцать всем головным уборам предпочитал берет, а если видел несправедливость – вспыхивал как порох. Ну а романтика… Какой же соломбалец не романтик, даже если не подаёт виду?! И это ещё одно предопределение судьбы – место рождения. Ведь что ни говори, а остров Соломбала в Архангельске не только географически воспринимается наособицу.

По улицам Соломбалы – с оркестром

Соломбальские мальцы сызмальства пропадают у воды – то на Соломбалке, то на Двине. Эрик не исключение. В восемь-десять годков, подлатав ветхую лодчонку, гонял под паруском аж до острова Молодёжного. На таких утлых челноках в свои юные лета, наверно, бороздил Северную Двину и Евгений Коковин, выпустивший в 1947 году повесть «Детство в Соломбале». Одним из первых читателей этого произведения стал юный соломбалец Эрик Зеленин. Эта повесть в изрядной степени задала курс его мечтам и одновременно помогала ставить ему свой собственный творческий голос.

Первые стихи – наивные, но искренние. Первые заметки в стенгазете. Первая фотография, сотворённая с помощью самодельного фотоувеличителя. Первая публикация в «Пионерской правде».

Другая стихия – музыка. Явившись однажды в виде случайно доставшейся миниатюрной трубы – это был кор­­­нет­-­а-пи­с­тон, – она околдовала его. Что с того, что сперва он извлекал из инструмента только дикие звуки. Упорство мальца было замечено. Его пригласили в клуб, вручили большую золотистую трубу и стали учить. Первые освоенные мелодии, первые марши в составе оркестра по улицам Соломбалы. А ещё – первое соло на танцевальных площадках, первые любопытные взгляды незнакомых девчонок.

Потом был театр. Не на последних ролях Эрик играл на сцене областного Дома офицеров. Но…

Держать пар «на марке»!

Первой и самой трепетной любовью всё‑таки оставалась водная стихия. Мечта о дальних морских странствиях побудила парня получить профессию судового машиниста.

В 1950‑х годах в отечественном флоте существовали лихтеры – такие лайбы, которые таскали по морям и океанам на буксире. На таких судах умудрялись ходить только черти да русские. Так говорили за кордоном. И это была правда. Так вот, Зеленину после окончания курса выпало кочегарить как раз на таких судах. Какого солёного пота, каких кровавых мозолей стоило то, чтобы держать пар «на марке». А в шторм! А если тебе всего семнадцать и у тебя ещё не окрепли плечи!

Доля моряцкая – крутая доля. На его глазах ушёл под воду лихтер, на котором была дюжина душ, в том числе его одногодки. Не раз юного моряка оставляли силы, горло от угольной гари перехватывало спазмами, слезились глаза. Но на берегу – ни-ни. Ни матери, ни отцу. Ни слова, ни полслова. Только лучезарная улыбка. Ты же моряк! Ты же соломбалец!

Юношеский форс он держал всегда. Я был свидетелем, когда Эрнст, уже сорокалетний, на спор плавал от берега до дальних бонов, да не просто так, брасом или саженками, а со связанными за спиной руками.

На зыбкой палубе сейнера

Он упорный мужик, Зеленин. Врождённую поморскую упрямку он с юности закаливал в дальних океанских рейсах. Так же упорно, как морское дело, осваивал потом профессию газетчика. «Рыбак Севера», «Северный рабочий», «Северный комсомолец», «Авиатор Севера», «Рыбный Мурман» – это те газеты, в которых он состоял в штате. А ещё были издания, с которыми сотрудничал: «Советская Россия», «Экономика и жизнь», журнал «Мир путешествий» и, само собой, «Правда Севера». В подшивках газеты 1970–1990‑х годов обширные очерки, репортажи, сопровождаемые авторскими снимками. Причём снимками, снятыми не на Фактории, не у бережка, а на зыбкой палубе сейнера где‑нибудь в Баренцевом море.

Мы с Эрнстом Зелениным познакомились в 1969 году. Он состоял в штате северодвинского «Северного рабочего» фотокором. Меня, тогда учившегося заочно на третьем курсе факультета журналистики ЛГУ, приняли в редакцию литсотрудником. Помнятся совместные репортажи – Эрик снимал, я писал. Выходили они на первой-второй страницах тогда уже пятиразовой городской газеты. Иные из них потом появлялись и на страницах областной «Правды Севера».

Эрик, знавший театр изнутри, писал о профессиональных постановках и о самодеятельных спектаклях. «На подмостках мечты» – так назывался его творческий портрет одного непрофессионального актёра. Этот заголовок долго служил мне в качестве приветствия. Романтический пафос заголовка я обыгрывал каким‑либо велеречивым жестом. Эрик за словом в карман не лез. Вот так мы, приветствуя друг друга, дружески и пикировались.

Середина 1970‑х у меня прошла вдали от родных мест. Геологоразведка на Северном Тимане, армия в Поволжье, потом – Прибалтика, где я работал в разных газетах. Чужая сторона поначалу вызывала любопытство, но потом… Ностальгия измучила меня. Первый, кто посоветовал возвращаться домой, был Эрик. Больше того, он прозондировал почву в «Правде Севера». С его лёгкой руки я приехал на переговоры в Архангельск, а вскоре был зачислен в штат.

Морская и воздушная стихии неразделимы. Зеленин эту дилемму решил по‑своему: одно время работал в «Авиаторе Севера», новом ведомственном издании. Однако потом вновь вернулся на «морскую стезю», связав судьбу с Архангельским рыбакколхозсоюзом. Он много писал о промысловиках, печатаясь не только в ведомственных и областных газетах, но также и в столичной прессе.

С переменами в стране произошли перемены и в судьбе Зеленина. Его публикациями о рыбном деле на Севере заинтересовались западные соседи. И не кто‑нибудь, а именно он стал первым архангельским журналистом-международником, получив приглашение в региональное издание «Баренц-нюд».

… Помню июль 1998 года, канун его 60‑летия, а он опять, несмотря на возраст, собирается в море. Если писать о рыбаках, значит, надо увидеть их в деле, значит, надо потянуть ноздрями наполненный рыбным духом воздух, значит, надо подставить арктическому ветру разгорячённое лицо. А как иначе!

Михаил ПОПОВ