Пелагея да Юлья

Все пришли, а мой остался

во сырой земелюшке.

(Из частушки времён Великой Отечественной войны)

Десятки тысяч русских деревень ушли за последние тридцать лет с карты нашего Отечества. Боюсь, вдруг уйдёт в небытие и моя родная деревня Погорелец. Тогда долго будут стоять безмолвными памятниками полуразрушенные дома да остовы печей и напоминать о том, что здесь когда‑то – в добрые времена и в лихолетье – жили люди, добросовестно, верой и правдой служившие России. Такими были и солдатские вдовы – мои односельчанки, безвозвратно отправившие на фронт Великой войны мужей своих и вырастившие детей без мужского догляда, без мужской ласки, без мужской заботушки о доме, о детях, о ней – жёнушке своей. Было их в Погорельце девять. Здесь моё слово – о двух из них, Пелагее Ильиничне Водыниной и Юлье Сидоровне Таракановой.

Одинокая гармонь

Пелагею Ильиничну (в деревне её звали просто – Ильисня) в детстве я почти не знал. Помню только, что как‑то заходили с бабушкой к матери Пелагеи – Вере Евгеньевне. Зачем – не помню, а вот гармонь на комоде запомнил. Стояла она посреди комода, под белой скатёрочкой. Стояла одиноко. Не запомнил я никаких шкатулочек, игрушек, украшений, что часто нагромождаются рядом с нею. То была одинокая гармонь, которая всю последующую мою жизнь очень часто вспоминается.

Чья была эта гармонь, кто на ней играл? Никто сказать уже не может. Муж Веры Евгеньевны ушёл из жизни рано. Сын Григорий не был гармонистом. Он ещё до войны был призван на службу, окончил военно-инженерное училище, горестный 1941‑й встретил на Тверской земле. Потом были Украина и форсирование Днепра, Молдавия, Румыния. Участвовал в освобождении Белграда совместно с бойцами Народно-освободительной армии Югославии. Награждён орденами Красной Звезды, Отечественной войны первой и второй степеней, в отставку ушёл в звании майора. В мирное время занимался разминированием в Карелии, а потом жил и работал в родной деревне Погорелец – в колхозе «Мир».

Знать, была та гармонь Фёдора – мужа Пелагеи. Вера Евгеньевна пришла в семью Водыниных из соседней деревни – Березника. В пору моего детства там оставалась семья её сестры Марфы, муж которой, Егор Евгеньевич, многие годы работал бессменным дорожным мастером. Старший сын их, Евгений, стал одним из первых водителей автолесовозов на Мезенском лесозаводе, попал в автокатастрофу, получил травму. Выучился на ветеринара и до конца жизни был страстным борцом за сохранение и совершенствование лошадей мезенской породы.

Второй сын, Михаил, погиб на той большой войне в звании лейтенанта. Награждён орденом Красного Знамени. Похоронен в Ростовской области, близ границы с Украиной.

Младший сын Георгий, с которым мы вместе учились в школе, окончил военное училище, служил, в том числе на Байконуре.

А ещё у Егора с женой Марфой Евгеньевной было пять дочерей. Все они, кроме Валентины, трудились животноводами: Зинаида, Людмила, Елизавета – в Березнике, Таисья – в Кильце. Валентина жила в Мезени, работала в лесхозе.

Пелагея Ильинична до войны жила в Каменке, но война всё спутала. Мужа Фёдора мобилизовали в первые дни – он ушёл в команде комсостава. В мезенском музее хранится фотография, на которой запечатлена эта небольшая группа командиров, сделан снимок перед отъездом из Мезени. Ушёл Фёдор, как и многие, безвозвратно, прослуживши всего полгода.

В районной Книге Памяти сообщается, что Фёдор Афанасьевич Кубышкин родился в 1913 году в селе Бычье, призван по мобилизации 25 июня 1941 года Мезенским райвоенкоматом, младший лейтенант, пропал без вести в январе 1942 года. Где и как – семье неведомо. Ох, тяжела солдатская судьба на войне! Особенно тяжкой была она в горькие дни отступления нашей армии, тогда и пропал где‑то муж Пелагеи.

Ушёл на войну Фёдор Кубышкин, оставив на руках жены полугодовалого сына Геню. Пелагея вернулась в Погорелец, к матери. Здесь ей досталось немало разных сельских – колхозных – работ, как, в общем, и всем деревенским бабам. Это о них гласит народное присловье: «Я и баба, и мужик, я и лошадь, я и бык».

Но были у них, особенно молодых, и минуты радости, когда приходили они в деревенский клуб и под звуки гармони, что была в неумелых руках подростка или доброго музыканта, списанного из армии инвалида-фронтовика, забывали о тяготах военных. Иногда на тех вечереньках активной была и Пелагея, в основном в праздники. А что тогда плясали-танцевали? Обязательной была кадриль. Парней не хватало – женские пары кружили. В моде были и вальс, и краковяк, и падеспань.

Из деревни я уехал рано, приезжал туда только летом. Поэтому настоящее моё знакомство с Пелагеей Ильиничной состоялось уже позже, когда я стал работать в редакции районной газеты. Пелагея Ильинична была в колхозе телятницей, известным передовиком производства – давала высокие привесы телят. Участвовала в районных и даже в областных мероприятиях, стала и участницей Выставки достижений народного хозяйства, заслужила бронзовую медаль ВДНХ.

Когда вернулся домой брат, она купила у родственницы дом, перебралась в него. Жила одна. Упокоилась на родной земле, на нашем погорельском кладбище восьмидесяти годов от роду.

Как только сил хватало…

Юлья Сидоровна (в деревне её звали просто – Сидоровна) вышла замуж за погорельского парня Александра Тараканова. Покинув свою родную мезенскую деревню Черсову, пришла в семью Тихона Фёдоровича и Евдокии Алексеевны. Семья была многодетной – пять дочерей и два сына. Помню, тётушка Ксенья Вахтеевна, сестра моей бабушки Натальи, рассказывала: «У Тихона девок было много, дак когда чищеницу чистили, котора у самой деревни, девки пни ворочают, а сам Тихон на полатях «Робинзона Крузо» читат».

Дети рано разъехались из родительского дома. Дочери замуж повыходили и жили потом кто в Каменке, кто в Архангельске, кто в Дорогорском. А Агриппина стала известным врачом, работала в Архангельске и Ленинграде. Приезжая изредка в Погорелец, принимала и консультировала односельчан.

Сын Павел устроился в Каменке. Отсюда потом и на войну ушёл, сюда и вернулся после Победы.

Тихон да Евдокия (по‑деревенски – Тихониха) остались с младшим сыном Александром. Жили они в маленьком, низменном (низеньком) домишке о двух избах, крытом лабасом, то есть без стропил. Стали дедушкой и бабушкой, нянчили внучку Лиду. А потом была у молодых дочка Венера.

Александр и Юлья расстались в августе 1941‑го. Тогда прошла последняя в районе большая мобилизация военнослужащих запаса первой возрастной группы – с 1918 по 1905 год рождения. Вместе с ним ушли из деревни Павел Ярков и Яков Ярков. Павел дошёл до Победы и войну закончил в Германии, а вот Яков сложил свою солдатскую головушку в Восточной Пруссии, недалеко от Кёнигсберга. Александр воевал в Карелии, здесь в августе 1944‑го пропал без вести.

Каким был путь на войну? Из Мезени на пароходе до лешуконской Нисогоры. Далее – пешком Верхней тайболой до Пинеги. А там уж снова на пароходе до Архангельска.

Как деревня провожала защитников Отечества? Помнит Лида, как погорёла на лодках выгребали на остров Великий, где была пристань. Её, малышку, взяла с собой на прощанье соседка Клавдея Ивановна, мать Якова Яркова.

По рассказу Лиды, прощание видится мне так. Вот подходит к пристани колёсный буксирный пароход. Идёт медленно, слегка шлёпая по воде плицами (плахами на пароходских колёсах). Пароход движется совсем неторопко. Возле самого крутого берега острова, крёжа, идёт совсем-совсем медленно, на самом тихом ходу. Настолько медленно, что, кажется, встречное течение реки держит его на одном месте. И вся палуба буксира заполнена мужчинами – молодыми, сильными (старший возраст по мобилизации первоначально был 36 лет), ещё не знавшими войны, ещё не слышавшими разрывов снарядов и свиста пуль, ещё не осознавшими полностью, что их ждёт впереди. Они, может быть, ещё не думают о том, что многие, очень многие из них уже никогда не вернутся домой.

А на берегу – слёзы, прощальные слова-выкрики и белые платочки у мокрых глаз. А когда пароход совсем поравнялся с провожающими, полетели на палубу узелки да корзинки с нехитрой деревенской снедью – прощальные деревенские гостинцы. А потом… А потом капитан дал продолжительный гудок, и пароход стал постепенно набирать ход. А палуба запела. Что пели? Не помнит Лида, что за песня тогда полетела над Мезенью-рекой. Всего скорее, то была «Вставай, страна огромная…», ибо по воспоминаниям людей того поколения, звучала в этих случаях именно она.

…Ох, тяжко было получить Юльи казённую бумагу со штампом и печатью районного военкомата с печальной, горькой вестью – официально та бумага называлась «извещение», а в народе проще – «похоронна».

Обняла Юлья своих ставших безотцовскими девочек, наревелась досыта. Пришли добрые люди – разговорили, постарались успокоить вдовушку. Успокоить‑то вроде успокоили, только печаль-тоска бабья по убиенному мужу, обида, что кто‑то выжил, пришёл домой, а её Шура лежит в холодной карельской земле, долго терзали её душу. Через много лет после войны на колхозном собрании в слезах высказала она фронтовику-односельчанину: «Вот вы‑то воротились с войны. Живы остались. Вот ты в плену на немцев работал, а наши в земле лежат…»

Фронтовик тот в плен попал под Сталинградом, больше двух лет тянул лямку пленника, освободили его союзники в Западной Германии. Спастись от вероятного расстрела немцами помогла русская девушка, служившая у немецкого фермера – тоже невольница.

Печаль печалью, а жить‑то надо. Надо работушку колхозную тянуть, да и своё хозяйство, своё поле не запускать. Надо на зиму картошку запасти, жито-ячмень посеять да сжать, да обмолотить, грибов-ягод наносить, корма скотине заготовить (в хозяйстве были коза да овцы). Везде поспевала Юлья Сидоровна, по молодости на всё сил хватало. На них, молодых, и держался колхоз, держалась деревня. Какой только работушки не переделала Юлья: сеяла и пахала, косила на лугу и зароды метала, сено зимой возила и лесины на дрова валила. Да мало ли в деревенской жизни дел… Даже печное мастерство освоила.

Не легче, чем в войну

В войну селяне частушки разные слагали про ненавистных немцев и Гитлера окаянного. Запомнилась мне одна (а было их много):

С неба звездочка упала

Прямо Гитлеру в штаны.

Пусть бы всё там оторвало,

Лишь бы не было войны.

А в свободные минуты расслабления те, кто помоложе, пели уже новые песни – про войну, про солдат, про вдовьи страдания. Запомнилась строчка из фронтовой переделки (скорее, из «Огонька»), которую не раз слышал от Юльи Сидоровны: «…с золотыми погонами, с папироской в зубах…» – то ли солдатское страдание о неверной жене, то ли боль жены о неверном муже.

Работа работой, а душа просит порой отдыха. Журналист Николай Федотович Окулов в своём сборнике мезенских частушек привёл такую «коротышку» того времени об этом:

Председатель золотой,

Бригадир серебряной,

Отпустите погулять,

Сегодня день неведреной.

А бывали ещё вечереньки в клубе. Больше, конечно, ходили на них девушки да парни-недоростки, ещё призыву на службу не подлежащие. Летом после вечереньки шла молодёжь по деревне: девушки шеренгой под ручку, а сзади парни.

Если был гармонист, то шёл он в первом ряду, раздвигая меха тальянки, и жарил «под частушки». И плывут, бывало, в вечернем-ночном воздухе, нарушая тишину деревни, девичьи страдания – о несостоявшейся любви, о погибшем дроле, о тяжкой женской доле в дни войны, да и в послевоенное время. Уже в послепобедные годы бывали на вечереньках и женщины постарше, в том числе и Пелагея Ильинична, и Юлья Сидоровна. Однако с частушками по деревне они с молодёжью не ходили.

После войны постепенно стали отмечать застольные праздники и семейные даты. Помню, было какое‑то торжество у Пелагии Ильиничны летом. Может быть, просто женская складыня с брагой. Был ли гармонист, не скажу, но женщины плясали на повети бойко и сыпали частушками. Тогда было принято смотреть, как проходит действо это. Пришли и мы, мелкота. И до сих пор вспоминается, как пляшет видная, статная, покрупнее других Юлья Сидоровна. И отчаянно кидает в толпу короткие припевки.

Шло время, подрастали у Сидоровны дочери. Всегда ухожены, аккуратные, чистенькие. Опять же вспомню послевоенные годы. Они были для нас, детей, не легче военных – и голодно, и надеть-обуть нечего, и дел-забот домашних полно. И тут к месту будет достать из запасников памяти детский анекдот: «Мальчик не пришёл на уроки. На следующий день учительница спрашивает его:

– Ваня, ты почему вчера в школу не пришёл?

– Дак, Мария Ивановна, мамка брюки выстирала, не в чем было идти.

Через неделю парень опять пропустил уроки. Учительница спрашивает:

– А на этот раз, Ваня, ты почему в школу не пришёл?

– Дак я, Мария Ивановна, уже пошёл было, да увидел, что у вас на крыльце штаны сохнут – ну и решил, что сегодня уроков не будет».

После войны стали привозить на корм скоту жмыхи (остатки семян масличных культур после выжимания масла). Хранились они у заведующего фермой Фёдора Карповича Дранникова в деревянных бочках. Для нас, малых, они служили лакомством. И потому при всяком удобном случае дети старались набрать их в карманы, погрызть. Зная это, Фёдор Карпович предупреждал: ближе, чем на три метра, к бочкам не подходить. Но порой сам, сжалившись, угощал ребят этим простым продуктом – давал по плитке жмыха.

Юлья Сидоровна одна поднимала дочерей в чужой для неё деревне. Но мир не без добрых людей. Часто помогали соседи – Михаил Ефимович Водынин (дедко Миша, по‑нашему, по‑ребячьи), Иван Степанович да Татьяна Васильевна Тяпуевы. А когда Лида собиралась на учёбу в Архангельск, Иван Степанович смастерил ей фанерный чемодан.

Вырастила и выучила дочерей Юлья. Старшая Лида окончила сельхозтехникум, работать была направлена в Коми Республику. Заочно окончила Ленинградскую лесотехническую академию, работала в администрации республики. Младшая – Венера – тоже выучилась в техникуме, потом в речном училище в Сыктывкаре готовила коков для речных судов.

Сама Юлья Сидоровна переехала со временем к дочерям. Здесь, в Сыктывкаре, и закончила свой земной путь.

Василий ДРАННИКОВ, г. Мезень