Баренцево море, где рыба вкуснее: к юбилею легендарного капитана Владимира Лупачева

Владимир Лупачев – из поморского рода, который морю в общей сложности отдал 396 лет. Такой династии в Архангельске больше нет. Тем более что представители этого рода в основном трудились в арктических морях. Сам Владимир Петрович в тралфлоте проработал 53 года, прошёл путь от матроса до капитана дальнего плавания. Работая в Баренцевом море на облове трески, часто назначался руководст­вом АТФ капитаном-флагманом группы архангельских посольно-свежьевых траулеров. Награждён орденом «Знак Почёта» и многими медалями. Ему присвоены звания «Отличник соцсоревнования Минрыбхоза СССР», «Почётный работник рыбного хозяйства РФ» и капитанский знак «За безаварийное плавание – 20 лет».

А ещё он член Русского географического общества, член Союза писателей-краеведов, автор 13 книг. Знаковые – «Герои земли поморской», в которой рассказывается об участии рыбаков Архангельского тралового флота в Великой Отечественной войне. В 2020 году, в год столетия тралфлота, вышел его двухтомник «Архангельский траловый флот», в котором наиболее полно отражена его история. Книга – лауреат конкурса «Книга года – 2020».

Особое место в исследовательской работе Владимира Лупачева занимает книга о трудовом пути поэта Николая Рубцова «Рыбацкие румбы поэта Николая Рубцова», который начинался в Архангельском тралфлоте. Второе дополненное издание книги называется «…Юность моя – тралфлот!». О ней шла речь в интервью с Владимиром Лупачевым «Тралфлотовский след угольщика Рубцова», опубликованном в номере газеты за 18 февраля нынешнего года.

Сегодня наш разговор – об особенностях работы траловых судов в арктических условиях, а начинал Владимир Лупачев работу на паровом тральщике в 17 лет – его, несовершеннолетнего, взял капитан-сосед Виктор Ермолаев под свою ответственность.

Под парусами

– Я родился в Соломбале, но вырос на Фактории, – говорит Владимир Петрович. – Отец – моряк, и я знакомился с капитанами, с которыми отец ходил в море. Они всегда со мной здоровались за руку. Например, Никон Зосимович Веселков, который потом получил звание Героя Социалистического Труда, был родом из деревни Долгое, а отец – из Ластолы, значит, земляки. Другой капитан, друг отца – Михаил Фёдорович Котцов. Я с детства не представлял себе работы, не связанной с морем. В 1961 году поступил в Архангельский морской рыбопромышленный техникум, а в 17 лет, в 1963‑м, уже ходил в море матросом РТ-68 «Енисей». Капитан меня взял потому, что знал – у меня хорошая практика, к тому времени я уже ходил в море на шхунах «Запад» и «И. Месяцев» под парусами, учебном траулере РТ-5 «Краб» Мурманского тралфлота. Ходили в штормовых Белом и Баренцевом морях, бывал в Кандалакше и на Соловках.

– Под парусами в арктических условиях ходить тяжело?

– Тяжело, конечно, особенно для 14-, 15-, 16‑летних, пацанов, какими мы были тогда. Дисциплина строгая, ночные тревоги, авралы, работа с парусами, несмотря на погоду. Но было и интересно. Мне повезло: у меня не было морской болезни. Многие уходили именно из‑за неё. Из 50 человек, которые учились на нашем курсе, к выпуску осталось 19. Требования тогда в учёбе тоже были очень высокие. Притом не только по специальным дисциплинам, у нас работали очень сильные преподаватели русского языка и литературы Татьяна Степановна Семакова и Лидия Павловна Садкова. Возможно, поэтому многие мои однокурсники, будучи курсантами, стали писать стихи, так же как и я.

– Эти знания для вас потом оказались важны?

– Конечно, у капитана должен быть широкий кругозор. На нём большая ответст­венность, все службы на судне подчиняются капитану, он принимает все решения. А ещё надо сплотить экипаж, в который входит иногда больше ста человек, и каждый со своим характером.

Всегда с рыбой

– Владимир Петрович, о вашем умении находить в море рыбу ходят легенды. Тем более что в это же время другие тральщики возвращаются без рыбы или даже с порванным тралом. Это у вас такая рыбацкая удача?

– Говорят, что существует рыбацкая удача, когда просто везёт на рыбу. Но в море ничего просто так не бывает. Прежде всего надо уметь анализировать обстановку, а для этого нужны знания. Надо следить: за изменениями метеоусловий, температурным режимом моря, чем и где рыба питается, какая гидрология, какие метеоусловия ожидаются. И всё надо держать в голове – без этого рыбы не наловишь.

Приведу пример. В 1985 году обстановка в Баренцевом море была плохая. Все пароходы приходили без плана. И вот один капитан мне говорит, что у него 37 процентов плана, зато всего Чехова перечитал. И спрашивает, что это я день и ночь на мостике делаю, если рыбы нет? Я отвечаю, у меня 97 процентов плана.

– Откуда у вас бралась рыба, если у других её не было?

– Вспоминается случай на «Горске» ночью на вахте второго штурмана Игоря Пономарёва, когда ловили на Рыбачьей банке, мы ушли от группы миль на 35–40 и имели хорошие уловы. Группа рыбу потеряла. По радио штурман услышал разговор штурманов мурманчан: «Куда рыба делась? А где «Горск», что‑то его не видно, там капитан все «канавы» в Баренцевом море знает – его ищите, наверняка на рыбе». Поднялся на мостик, сообщил коллегам, что рыба давно на северо-запад сдвинулась на 40 миль, подтянулись.

Посольно-свежьевые траулеры на промысле прикрепляли к плавбазам. Всё, что наловил, должен был обработать, сдать на базу. Общими усилиями группы базу сырьём обеспечивали, а сами, из‑за слабой промобстановки, были в пролове. Но приказ Всесоюзного рыбопромышленного объединения Северного бассейна «Севрыба» соблюдался. За сутки набирали семь-десять авосек разной рыбы – сдашь, и снова в группе на безрыбье. Капитаны не имели возможности оперативного поиска её скоплений.

Я предчувствовал, по опыту прежних лет, что рыба ушла на северо-восток – её просто потеряли. Посоветовал на промсовете поисковикам смотреть севернее по свалу глубин. Но начальник промрайона и его помощник по науке мне возразили: севернее минусовые температуры, ходили поисковики, ничего не нашли.

Тогда я договорился с капитаном, моим старым товарищем, заканчивавшим работу, и отключился самовольно от базы. Ушёл от группы на сотню миль и нашёл рыбу. За часовое траление подняли полный траловый мешок отборной косяковой трески. Желудки её были набиты мойвой.

– Вы говорите, что у вас было предчувствие, что в том месте найдёте рыбу. Но какие‑то основания для этого имелись?

– В районе в это время находились косяки мойвы, а треска питается этой рыбой. А где скопление мойвы, капшака, это мелкий рачок, креветки, там и скопления трески при соответствующей температуре воды. Старые капитаны – мои учителя: Рудольф Михайлович Орлов, Константин Степанович Фролов, Иннокентий Павлович Елисеев – хорошо это усвоили и вели успешный промысел.

От старых капитанов

– Надо полагать, что вам на капитанов, которые передавали опыт, везло?

– Очень везло. Был у меня капитан-наставник Платон Григорьевич Истомин, родом с Уймы, курсовик, то есть окончил курсы, у него всего семь классов образования. Но какой кладезь знаний промысла да и просто человеческой жизни! Вот у него я учился. А ещё у Александра Ивановича Зеленина, который пришёл в тралфлот после войны и также после окончания курсов. И эти капитаны своим опытом делились с большой охотой. Доброжелательность у них была огромная. Практика старых капитанов, которые учили, рассказывали, подсказывали, дала многое. Благодаря им становишься профессионалом.

– Неужели встречались капитаны, которые не передавали опыт?

– Бывало и так. Например, младших штурманов порой больше использовали на уборке рыбы. Штурман бывал на мостике только, чтобы журнал заполнить. Вот до такого доходило. Две вахты, две подвахты – всё на рыбе, на рыбе. Чему научится такой штурман, если он сам рыбу не ловит, а больше занят на её обработке? Какой опыт он приобретёт и каким станет капитаном?

Характер и выдержка

– А вам тоже приходилось стоять на рыбе?

– Конечно, как и всем. С самого первого рейса, в который я пошёл матросом. Работали по 16 часов в сутки. Капитан – на мостике, стармех – в машине, а все остальные – на рыбе. Так сутками, подряд несколько дней! Усталость и недосып делали своё: порой не хотелось даже в столовую сходить – пообедать. Только бы до койки добраться, упасть и поспать. Конечно, не все это выдерживали.

– Это больше зависит от характера, физических возможностей или воспитания?

– Смотрите, Николай Рубцов угольщиком на тральщике стал в 16 лет, это ещё сов­сем юный возраст, а работа угольщика очень тяжёлая, плюс он тоже работал на рыбе, на подвахтах. Мог бы списаться с судна после окончания первого рейса, но не ушёл: проявил характер, настойчивость и трудолюбие. А, как известно, был худощавый, невысокого роста, но стал рыбаком – достойно выдержал все испытания.

– Можно сказать, что важнее всего характер?

– Характер и настрой на работу. Могу привести другой пример. Один парень лет 28, который уже успел и трудностей хлебнуть, поскольку отбывал срок, решил осуществить мечту – купить мотоцикл. Услышал, что в тралфлоте хорошо платят. Прошёл комиссию, его взяли угольщиком. Однако вахты в кочегарке в штормовую погоду, подвахты на рыбе оказались ему не под силу. Он и заявил – здесь тяжелее, чем на зоне! И после рейса, как говорится, шапку в охапку и с корабля.

С помощью соли и льда

– На старых тральщиках рыбу как перерабатывали?

– Её солили и брали в лёд свежьём.

– Морозилок не было?

– Даже бытовых холодильников на РТ не было почти до середины 1970‑х. К примеру, мясо, которое брали в рейс для приготовления еды, подвешивали на штагах надстройки, натирали солью, укрывали мешковиной. Порой брали квашеную капусту, сухую картошку, морковь, спиртовой хлеб. А если брали свежий хлеб, хранили в ящике и перетирали его один-два раза в неделю тряпочкой с растительным маслом.

Когда стали строить посольно-свежьевые траулеры, у них появились морозильные трюмы. И тогда – сколько рыбы выловил, столько и доставил в порт. А когда солёную рыбу возишь суток 20, то она процентов на 25 превращается в воду, которую тузлуком приходилось выкачивать за борт из трюма. Ну и лёд тоже со временем таял. Бывало так, что идём в Архангельск, надо свежьё брать, открыли чердак, а там под брезентом льда‑то почти нет.

– Рыбу, которую вы ловили, разрешалось готовить и есть?

– Да. Она постоянно была у нас на столе – готовили по‑разному, моряки любили свежепросольную. В личных целях заготовка рыбы запрещалась.

– Какая рыба обитает в Баренцевом море?

– Треска, пикша, палтус, окунь, сайда, зубатки, камбала, ёрш. Плюс мойва, сайка попадают, запасы которых подорвали, используя для выпуска рыбмуки.

– Если по квоте, к примеру, ловите треску, а попадается другая рыба, допустим, палтус, что с ним следует сделать?

– Согласно правилам рыболовства, определён процент допустимого прилова прочих рыб при спецпромысле трески, в разных районах он различный. Сейчас, по‑моему, в нашей и норвежской зонах допускается семь процентов палтуса.

– А если прилов будет больше?

– Значит, надо менять район промысла.

Краб-«потрошитель»

– Говорят, что сейчас в Баренцевом море много краба, но он по дну уходит от нас в Норвегию. Это так?

– В Баренцевом море краба сейчас, действительно, много. Он уже есть у Новой Земли и продвинулся на север, вплоть до Шпицбергена. Его акклиматизировали ещё в начале 1960‑х годов с Дальнего Востока, но он долго не приживался, а в конце 1990‑х произошла какая‑то вспышка – его стало много в разных районах. Я общался с сотрудниками ПИНРО (Полярного научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии. – Прим. ред.), они рассказывают, что местами на дне моря до двух метров краба. Вот норвежцы на нас «бочку катят», обижаются, что мы этого краба завезли. Он у них пошёл на запад к Лофотенским островам, где нерестилища рыб донных пород и сельди, уничтожая всё на своём пути: икру и мальков рыб. В Норвегии даже разрешено ловить краба без ограничения к западу от мыса Нордкап.

– Если его так много, почему он у нас такой дорогой?

– Этот вопрос надо задавать добытчикам краба и правительству. На облове донных пород прилов краба запрещён, и если он попадает в значительных количествах – необходимо сменить район промысла. Таковы правила!

– Хоть себе поесть‑то можно взять?

– Нет, в данном случае даже себе на еду его брать нельзя.

– Мне кажется, что это тоже несправедливо. Так всегда было?

– Когда я ходил в 1964–65 годах матросом БМРТ «Полярный», на промысле сельди и хека на Джорджес-банке, попадали омары в прилове. У нас был большой котёл на рыбфабрике, мы клешней наломаем, бросим в котёл с водой, шланг с горячим паром опустим. Пять минут – и деликатес готов!

– Тогда это было законно?

– Тогда ловили что попадало. А запреты пошли с 1975 года, когда ввели 200‑мильные рыболовные экономические зоны. Теперь этот район под юрисдикцией США.

«Чтоб ложка в ухе стояла»

– Владимир Петрович, у вас сейчас какая самая любимая рыба?

– Треска. Жена говорит: «Неужели ты ею не наелся в море?»

– Наверное, потому, что треска не надоедает, недаром она так ценится в Скандинавских странах.

– Теперь её в Норвегии выращивают в искусственных садках, как и красную рыбу. А в Канаде не треску больше любят, а пикшу, потому что она жирнее. Я на РТ наблюдал, как юнга придёт в пять утра брать на уху рыбу, а ему с мостика старпом кричит: «Пикши, пикши больше бери, чтоб ложка в ухе стояла!»

– Но почему‑то у нас принято пикшу считать менее ценной рыбой, чем треска, она и подешевле…

– Это уже сложившиеся предпочтения. У нас самой ценной, а значит, дорогой рыбой традиционно является палтус. Кстати, палтус, выловленный в Баренцевом море, по вкусовым качест­вам очень отличается от того, который привозят с Дальнего Востока.

– Наш вкуснее?

– Конечно. Но его свежемороженого крупного в продаже нет. Иногда вижу написано, что выловлен Архтралфлотом. Говорю, что такого не может быть: тралфлот квоты на палтус имеет мало, он его ловит в виде прилова. Но его не будут пускать на продажу, а отправят на рыбзавод. Копчёный палтус очень дорогой, а это прибыль. Я был заместителем генерального директора по добыче и производству, поэтому хорошо знаю.

– Владимир Петрович, капитанский стаж у вас 22 года, половину из него вы проработали в суровых арктических условиях на небольших тральщиках. Не было возможности или желания перейти работать на крупный траулер?

– Работать на небольших тральщиках в Баренцевом море меня привлекало то, что там были короткие рейсы – 14–20 дней, часто бывал в порту, дома с семьёй. На больших судах они длятся по четыре-шесть месяцев. Да и Баренцево море я прекрасно знал – промысел тяжёлый, но работа живая, творческая. Мне нравилось там работать. Но меня буквально заставили перейти на большой траулер.

– Как не вспомнить «крестины с Ангелой Меркель»… Известно, что в 1993 году, когда вы принимали в Германии новый траулер, который впоследствии стал называться «Капитан Горбачёв», его крёстной мамой стала Ангела Меркель, тогда ещё молодой политик. С этими крестинами ведь не всё гладко вышло?

– Бутылку шампанского она разбила только с третьего раза, что является дурной приметой, а моряки – люди суеверные. И в первом же рейсе у нас полетела турбина, возвращались в Росток для замены. Зато карьера Ангелы Меркель пошла в гору, а в 2005 году она стала федеральным канцлером Германии.

– У вас была очень ответственная и сложная работа, вы возглавляли большие коллективы, работали на небольших и крупных траулерах, побывали во многих морях и океанах. И всё же какое для вас самое дорогое воспоминание?

– Конечно, это работа в Баренцевом море, которое для меня понятное и родное. С ним связаны воспоминания о дорогих мне людях – старых капитанах, стармехах, участниках Великой Отечественной войны, уважаемых людях, передавших свой профессиональный опыт и любовь к профессии рыбака, которой мы верны, даже находясь на берегу, на пенсии.

Беседовала Светлана ЛОЙЧЕНКО