«А мы с тобой хорошо ехали. Ты не ругался и не боялся…»
Виктор Фёдорович Толкачёв, член Союза писателей и Союза журналистов, лауреат Всероссийской литературной премии имени Фёдора Абрамова, заслуженный работник культуры РФ. Лауреат премии Союза журналистов России «Золотое перо» в номинации «Легенда российской журналистики». Почётный гражданин Нарьян-Мара. Работал в газете «Няръяна вындер», собкором «Правды Севера» по Ненецкому округу, старшим инженером в Нарьян-Марской нефтегазоразведочной экспедиции, редактором на окружном радио, в областной газете «Волна», а также в московском журнале «Северные просторы».
Виктор Фёдорович зашёл в редакцию, чтобы попрощаться – на весенне-летний период у него запланирован ряд путешествий. Самое важное и интересное – в Усть-Кару, где шестьдесят лет назад он начинал, в общем‑то, новую жизнь.
О том, как он отправился в Нарьян-Мар из Харькова, где работал на тепловозостроительном заводе имени Малышева начальником технологического бюро кузнечного цеха, уже шла речь на страницах «Правды Севера». Сегодня же наш разговор имеет определённую тему – как люди из разных культурных традиций, привыкшие к разному образу жизни, находят общий язык и понимание. Именно такие истории, как нам кажется, важны в Год единства народов России, потому что они проявляются в реальных человеческих отношениях.
«Уйти от рабства зарплаты»
– Виктор Фёдорович, для начала разговора всё же напомним, что побудило вас совершить такой непредсказуемый, а с точки зрения многих, и неразумный поступок. Вы ведь вполне успешно начинали карьеру советского инженера…
– Наш завод делал танки, артиллерийские тягачи, прицепы для ракет, детали к дизельным подводным лодкам и… тепловозы. Работа мне нравилась – стихия раскалённого металла, подвластная человеку! Но потом время как‑то начинало меня сжимать, душить, что ли… Наступила оттепель шестидесятых – мы читали стихи Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, и они не просто производили на нас впечатление, они нас меняли. Нам хотелось уйти от рабства зарплаты и обыденности в работе, получать 110 рублей в месяц, покупать костюм за определённый период времени. Также хотелось уйти от рабства жилья – в общежитии надо было жить годы. Душа хотела свободы.
А ещё мы пели песни о Севере, и они нас завораживали. И Север виделся местом, где можно обрести такую свободу…
– Внутренний настрой очень важен. Но можете вспомнить, что стало знаком судьбы, которую вы хотели изменить?
– При заводе у нас действовал клуб туристов «Металлист», и в отпуске мы всегда ходили в походы. И вот собрались мы с другом на Кавказ – на Эльбрус подняться. В поезде познакомились с двумя девчонками, которые ехали в Минводы. Оказалось, что они из Нарьян-Мара. Когда прощались, обменялись адресами. Одну девушку звали Дуся Хатанзейская, теперь она известна как организатор ненецкого ансамбля песни и танца «Хаяр», а другая – Настя Торопова, библиотекарь.
– Восхождение на Эльбрус сделали?
– Дошли до седловины, а это выше облаков. Смотрел на снежные вершины Эльбруса и снова представлял Север – так меня зацепили разговоры со случайными попутчицами. Когда вернулись домой, нас ждал подарок – посылка из Нарьян-Мара. Раскрываем – и такой аромат по всему общежитию! В посылке оказались золотистый морской окунь и зельдь холодного копчения. И ещё там лежал сборник «Эпические песни ненцев». Это академическое издание, в котором ненецкие песни даны и в переводе на русский. Книгу подготовила Зинаида Куприянова, исследователь ненецкого языка и фольклора, доктор филологических наук, объехавшая весь округ. И это богатство досталось мне! Была в посылке и ещё одна книжка – сборник стихов Алексея Пичкова «Песни тундры».
Я сразу погрузился в чтение этих книг: читаю эпические песни ненцев – тундра, чумы, богатыри, сражения за невесту – сотни упряжек, тысячи стрел!.. Сравниваю, как они звучат на ненецком языке и как по‑русски. Выучил некоторые слова и выражения по‑ненецки. А в стихах Алексея Пичкова открылся мне лирический Север. Я напитывался им, я уже жил им…
«Душа тянула на Север»
– Известно, что зимой 1965 года вы вместе с членами вашего турклуба отправились в поход на Ветреный пояс – в Поонежье. И что это был очень сложный поход, когда температура опускалась почти до сорока градусов. Но когда ваши товарищи отправились домой, вы двинулись дальше на Север. Почему?
– Несмотря на мороз и сложность похода, мы были в восторге от Севера и его красоты. По пути видели добротно рубленые избы, в которых живут поморы. А меня уже не покидала мысль – а как живут люди в тундре? И меня душа тянула дальше на Север… И вспомнил, что у меня есть адреса девушек из Нарьян-Мара. В Архангельске купил билет на самолёт до Нарьян-Мара, дал телеграмму Дусе и Насте, которые меня и встречали в аэропорту. Мы обнимались и радовались друг другу, будто были давними и близкими друзьями.
Я прилетел с рюкзаком, гитарой, в спортивном костюме. А в Нарьян-Маре холодно. Но у меня в запасе был ещё один адрес, который мне дал тоже случайный знакомый, встретившийся во время похода в Поонежье. Это адрес Валерия Ордина, учителя физики в нарьян-марской школе, затем он будет работать в Северодвинске, получит звание «Заслуженный учитель профессионально-технического образования РФ». Нашёл его, он сразу дал мне шубу, унты, нажарил сковороду корюха, накрыл стол.
И я пошёл бродить по Нарьян-Мару, зашёл в музей – вижу полотна киевских художников Ады Рыбачук и Владимира Мельниченко, которые зимовали в Усть-Каре и на Колгуеве, создали цикл из 150 работ, посвящённых ненцам, и подарили их Ненецкому округу. Забегая наперёд скажу, что вместе с этими всемирно известными художниками в 2000 году мы издадим энциклопедическую книгу «Ненецкий округ. Сквозь вьюги лет». В ней свои статьи разместят известные учёные, писатели, краеведы, журналисты Севера, исследователи истории и жизни ненецкого народа.
А тогда я стоял, поражённый красотой, которая открылась в этих работах. Вот картина Владимира Мельниченко «1 сентября», где мчится оленья упряжка в школу. А вот гравюры Ады Рыбачук из цикла «Солнечные ночи». В них напряжённое состояние души человеческой, которая стремится к небу, к солнцу, но не может оторваться от земли…
Затем увидел человека, который, стоя, что‑то печатал на машинке – сидеть было холодно. Оказалось, это Василий Ледков, ненецкий писатель, он тогда был научным сотрудником музея. А дальше ещё кто‑то работает за столом. Познакомились – Александр Тунгусов, теперь известный краевед, тогда журналист «Правды Севера», очень уважаемый в Нарьян-Маре человек.
– Вам посчастливилось сразу встретить знаковых людей округа…
– И я решил, что хочу здесь остаться. Дуся и Настя поддержали меня и повели в окружной отдел культуры, где я познакомился с его начальником Александром Павловичем Дресвянкиным. Он фронтовик, кстати, его добрый отзыв о книге «Прокляты и убиты» цитирует Виктор Астафьев. Начальник с доброй улыбкой спросил – есть ли у меня опыт культпросветной работы. Я ответил, что, конечно, есть! В походах выступаем в домах культуры и школах, в турклубе ставим пьесы. Он говорит, что у них нет заведующего Красным чумом в самом отдалённом уголке округа – в Усть-Каре, туда никто не хочет ехать, ведь этот Красный чум кочует вместе с оленеводами от Усть-Кары до Воркуты, потом через Полярный Урал в верховья Оби и обратно…
– Поход мечты!
– Я тоже подумал: вот это поход! И сказал: принимаю. Но объяснил, что работаю на военном заводе, меня просто так не отпустят, нужен вызов. «Ну это не проблема», – ответил Александр Павлович. И тут же Ордин предложил мне преподавать в школе географию, рисование, другие предметы. Потом приходили и агитировали стать инженером морского порта в Нарьян-Маре. Но мне хотелось поменять всё, и профессию в том числе.
«Постучал – и меня пустили»
– Вы вернулись на завод и объявили о своём решении?
– Нет, я ждал, когда придёт вызов, работал как ни в чём не бывало. И тут меня вызывает начальник цеха. Я понял: вызов пришёл! Он тряс им и спрашивал – в своём ли я уме? Какой такой руководитель Красного чума с зарплатой 75 рублей?! Он пообещал назначить 130 и помочь в получении квартиры. Но я принял решение, меня уже было не остановить. Вскоре он тоже это понял, как и все остальные.
– Наверное, они решили, что вы просто отправляетесь в большой поход. А потом вернётесь обратно – в нормальную жизнь, привычный быт…
– Именно так и говорили об этом мои друзья и коллеги, когда меня провожали. Уже наступила весна, цвели вишни. Мы сидели под такой вишней и в последний раз перед разлукой пели песни под гитару. Друзья сочинили: «Там в океан течёт Печора, там ждут все ненцы Толкачёва…»
– Вы ведь не сразу отправились в Нарьян-Мар. Помнится, что это был длинный путь… Зачем он вам был нужен?
– Я хотел не просто двигаться на Север – я понимал, что делаю серьёзный разворот в своей жизни. И мне надо было как можно больше загрузить себя, напитать душу, чтобы было чем жить там, в тундре. Поэтому я пошёл через Пушкинские Горы и Михайловское, затем трое суток жил в Псковском кремле – постучал, и меня пустили. В Пскове обошёл храмы и монастыри, в Ленинграде открыл для себя Русский музей. По Мариинской системе доплыл до Кириллова на Белоозере, потом пешком и автостопом добрался до Кирилло-Белозерского монастыря, а Ферапонтов монастырь очаровал меня фресками Дионисия… Съездил в Прилуцкий монастырь. Потом бродил по Вологде – к вечеру там все храмы опрокинулись в речку. Вологжанки полоскали бельё и звонко переговаривались. И я заснул на причале, в какой‑то беседке с рюкзаком под головой…
– Когда вы рассказываете это сейчас, представляются монастыри, в которых есть жизнь, идут службы. Но в 1966 году монастыри были закрыты, как и многие храмы. А вы ведь советский человек, инженер, комсомолец. Как вам пришло на ум двигаться на Север, посещая монастыри и храмы?
– Притягательность монастырей для меня была в красоте древней русской архитектуры, в горделивой мощи её крепостей. И к религии я затем пришёл через красоту православных храмов, русских икон и духовной музыки в творчестве Рахманинова, Мусоргского, Шаляпина.
– Как дальше проходил ваш путь?
– Поездом из Вологды доехал до Печоры, а там сел на пароход, который шёл в Нарьян-Мар. Погода была хорошая, берег высокий, внизу величавая река, и далеко на горизонте маняще белеет Полярный Урал. Двое суток шёл теплоход вниз по Печоре, на Север! И вот замаячили краны – мы подошли к причалу в Нарьян-Маре, где шёл снег. Меня встречала Альбина Беляева из отдела культуры. Кстати, вечный культработник в округе, она сейчас живёт в Архангельске, я только что ей звонил, поздравлял с 85‑летием.
– Вы сразу отправились к месту новой работы?
– Нет, я ещё около месяца жил в Нарьян-Маре, готовясь к новой работе. Узнавал, как можно больше про посёлок и колхоз, читал письма из других Красных чумов, составил свой ненецко-русский словарик. Я должен был проявить уважение к людям, которые там живут, и лучше всего начать с изучения их языка…
Затем какое‑то время не было лётной погоды. Оказалось, что на одном самолёте мы летим с Лидией Мельницкой, журналистом «Правды Севера» – она в Каратайку, я в Усть-Кару. Позже мы работали с Лидией Владимировной в «Правде Севера» и дружили.
Наконец я прилетел в Усть-Кару. Поражало всё: и вездеходная дорога от взлётно-посадочной полосы до посёлка, петляющая по зелёной тундре в снежниках, и цепочка похожих домов из бруса, и шапки ромашек по берегу Карской губы… И первое в моей жизни собственное жильё в доме под железной крышей.
Посёлок готовился к Дню оленеводов, и я сразу подключился к этой работе. Прежде всего собрал местную самодеятельность, пионеров, и стали готовить концерт. Знакомился с жителями Усть-Кары, оказалось, что здесь в основном живут коми и ненцы, несколько русских. Председатель колхоза Дорофей Дмитриевич Сметанин, бывший моряк-фронтовик, по национальности был коми…
«Пукси да вакси!»
– Как вас встретили – человека приезжего, нового, наверное, в чём‑то непонятного?
– Руководство колхоза уважительно, но с затаённой усмешкой, вроде того – знаем вас таких, посмотрим ещё, что осенью и зимой запоёшь… Но я спокойно относился к подобному приёму. Понимал: предстояло ещё заслужить их уважение.
– А ненцы, когда вы уже с ними кочевали, вас приняли в своё сообщество?
– Они тоже ко мне отнеслись уважительно, внимательно, но с прищуром: русский человек, и что, упряжку сам ведёт? Та-ак. А сырое мясо оленя ест? Да-а. И кровь пьёт? Ого, дельный, зубы не потеряет. Каждый день я сдавал разные зачёты на «наш или не наш».
Из Нарьян-Мара пришла телеграмма: мне предложили стать и киномехаником – прежний, Паша Тайбарей, поступил в училище тралфлота. Через годы ненец стал капитаном дальнего плавания. Я тогда подумал, что стыдно отказываться, и согласился, решив, что с аппаратурой разберусь. Перед тем как отправиться в тундру кочевать с оленеводами, мне сшили в колхозной мастерской малицу, на ноги оленьи тобаки и липты.
В тундре меня тоже по‑разному встретили. Например, в чуме бригадира Варсапова, куда определил меня председатель, я был как дома. Отец его, дед Матвей, мудрый оленевод и философ, с чувством иронии и достоинства, стал моим добрым духом и даже наставником, сказавшим будущему журналисту: а мы не говорим, как любят, мы говорим, как думаем!
Внук его, Санко, учил меня коми языку. Рисую чайку, он говорит «каля», делаю набросок рыбы, слышу: «черри». А сестрёнка его Ксеня каждый вечер, выглядывая из чума, на всю тундру кричала, как пела: ча-ай пи-ить!..
А вот бригадир третьего стада Егор Янгасов, богатырь по прозвищу Барабан, меня сразу невзлюбил. Однажды в кочевье в моих санях порвалась затяжка груза, я начал её связывать, а трудно в дождь со снегом… Он подошёл ко мне, связал верёвку и говорит: «Наверное, кого-нибудь убил… Зачем ты сюда приехал мучиться? Прячешься, наверно, от кого‑то…» Он всегда хмурый был, когда со мной разговаривал. Кино смотреть не приходил. И свою молодую жену, которая школьницей в «Артек» ездила, тоже в кино не пускал.
Всё изменилось, когда мы с ним заблудились в пургу. Совсем ничего не было видно. Долго кружили, и нам повезло – нашли стадо… Егор заменил уставших оленей и уверенно нашёл чум, и хозяйка сразу стала поить чаем. Мы молча ехали, и чай пили молча. Отношения ведь были напряжённые. И вдруг Егор говорит: «А мы с тобой хорошо ехали. Ты не плакал, не ругался, не боялся – хорошо ехал!» И мы подружились. У него оказалась солнечная улыбка-вспышка, он хорошо играл в шашки, начал ходить в кино и жену отпускать…
– Традиции, привычки, обычаи ненцев вам всегда были понятны?
– Не всегда. Однажды в новой бригаде я чуть голодовку не объявил. Со мной не говорят, не спрашивают, как я, что у меня. И я тоскливо отправился на сопку, к геодезическому знаку. Вижу следы людей, слышу, как мачты гудят, будто разговаривают… Я полежал-полежал на снегу, замёрз, проголодался. Встал и поплёлся на стойбище, к чуму. Печь топится – аж искры из мокодана летят… Сижу на санях у чума, а оттуда вкусным тянет – там едят, веселятся. А я всё жду, когда меня позовут, обиду свою раскаляю. Прислушиваюсь. О, кто‑то идёт! Снег под ногами хруп-хруп… Думаю: ну наконец‑то!.. Пауза. Затем из-под меня дёргают шкуру, на которой я сижу, и слышу: «Амдюр‑то дай, сушить надо!» И снова: хруп-хруп… И я остаюсь сидеть один, уже на «голых» санях…
– И как это объяснилось потом?
– А никак. Сам всё понял. В тундре если ты не идёшь в чум, тебя не потащат, значит, не хочешь. Захочешь – придёшь… Встал, решительно распахнул полог чума и сразу услышал:
– О, вот и кинороть локтэ! (Русский киношник пришёл!)
– Пукси да вакси! (Садись да хвастайся!)
А хозяйка уже ставит миску с горячим оленьим супом, шыд яй называется…
– Вот она, свобода выбора, к которой вы стремились…
– Много чего я ещё понял. Тундра не то место, где ты можешь тешить своё тщеславие. Здесь ты стоишь ровно столько, сколько стоишь на самом деле – на охоте, рыбалке, в кочевье. И твои былые заслуги здесь ничего не значат.
«Дай ему рюмку бензина!»
– С кинотехникой быстро разобрались?
– Разобрался‑то быстро, но случилось так, что при переправе через реку Сибирчату я выкупал в воде все киноленты и движок. Плёнки потом трое суток сушил, вырезал, склеивал, а движок надо было разобрать и собрать заново. Читаю инструкцию, всё по ней делаю. Меня оленеводы окружили, смотрят, как я колдую. Я же инженер, мне будет стыдно, если не получится его завести. А он не заводится! Снова его разобрал и собрал – опять не заводится. Вдруг слышу: «Вихтор, он, наверное, мокрый завод любит. Рюмку хочет. Дай ему!» Открутил заглушку карбюратора, плеснул в него «рюмку» бензина. И он заработал!
– Что значит жизненный опыт…
– Они очень любили смотреть кино, были готовы сразу смотреть все фильмы, рассчитанные мной на неделю. Правда, не все картины им нравились – мне слали фильмы третьей категории, да и старые. И тогда я в малице и тобаках пришёл в горком партии в Воркуте и получил «добро» на заказ там хороших фильмов.
– Например, каких?
– Кинодрамы «Жили-были старик со старухой» режиссёра Григория Чухрая, «Оптимистической трагедии» по пьесе Всеволода Вишневского, «Гамлета» режиссёра Козинцева со Смоктуновским в главной роли…
– «Гамлет» – совсем другая жизнь, культура, эпоха. Как этот фильм восприняли люди, выросшие в тундре?
– Они как дети, всё принимали как реальность. Плакали в конце, когда страдающий Гамлет погибает. Так же заставила их рыдать и смерть женщины-комиссара. Человеческие ценности – радости, страдания, любовь к людям, жизни и природе – понятны всем.
– Сколько времени вы кочевали в качестве киномеханика?
– Целый год…
– Впереди у вас поездка в Усть-Кару спустя 60 лет. Расскажете потом, как она встретит вас в этот раз?
– Да, и я очень жду этой встречи. Усть-Кара стала знаковым местом в моей судьбе, и мой долг – на излёте жизни побывать там, поклониться и попрощаться с теми, кто жив из моих друзей-оленеводов, героев-книги «Священные нарты», увидеть их детей и внуков, живущих в новой Усть-Каре.
Беседовала Светлана ЛОЙЧЕНКО
