«Нас называли «эстетики»

Иесли мозаичные панно можно и сейчас увидеть в Архангельске, Северодвинске и других городах области — на фасадах и стенах домов или учреждений, — то украшения интерьера внутри зданий впоследствии часто закрашивались и зашивались гипсокартоном. И они исчезали навсегда.

Но, к счастью, рачительные руководители сумели их сберечь. И теперь они тоже стали достопримечательностью и представляют наследие нашей ближайшей истории.

Большие красочные росписи могут видеть посетители на трёх этажах в центральной поликлинике Северного медицинского клинического центра имени Семашко. Они пережили всевозможные перемены, которые происходили в стране. А недавно художник Рашид Сагадеев провёл там небольшие реставрационные работы.

Ещё один пример — украшение из дерева, которое воссоздаёт деревенскую атмосферу в профилактории, принадлежащем Соломбальскому ЦБК, Теперь там располагается психо-неврологический диспансер.

Семь художников и плотников

К авторству обеих этих работ имеет непосредственное отношение известный архангельский художник, заслуженный художник России Сергей Сюхин. 

И сегодня мы говорим с ним о том, как создавались такие работы и почему важно их сохранить. А ещё о том — где грань между бытовой или корпоративной росписью и настоящим искусством.

– Сергей Никандрович, роспись в поликлинике больницы имени Семашко можно назвать современной фреской?

– Фреска делается по сырой штукатурке, а мы грунтовали сухую стену и делали на ней роспись, применяя все краски — и масляные, и водоэмульсионные, и темперные. Работали на совесть, хотя такие работы среди художников называли «халтуркой», но лишь потому, что делали их во внерабочее время — на выходных, в отпусках или после работы.

– А какая у вас была основная работа?

– Мы со средним братом Николаем работали в группе эстетики Архбума, как тогда называли Архангельский целлюлозно-бумажный комбинат. Брат тоже художник — он окончил школу художественной резьбы по кости в селе Ломоносово.

– Что представляет собой группа эстетики?

– В советское время при всех крупных предприятиях работали такие группы, в которые входили художники и плотники. Например, в группу на Архбуме, где я работал, входило семь художников и несколько столяров. И на комбинате нас так и называли — «эстетики».

– А что делали художники на таком предприятии?

– Работы было много: одни оформляли стенгазеты, рисовали плакаты, украшали машины для демонстраций на майские или ноябрьские праздники. А мы с братом как дипломированные художники создавали интерьеры залов. Тогда никаких материалов не было, даже гипсокартона. Поэтому по нашему проекту столяры делали большие планшеты и подрамники, а фанеру обтягивали винил-кожей — это искусственная кожа, вот её тогда было много. Этими планшетами мы выравнивали стены и закрывали их. И уже на этих планшетах делали рельефы. Также делали подвесные потолки — они были совсем другие, чем сейчас. Создавали каркасы из дерева, на этот каркас монтировали расписные пластины стекла и создавали подсветку. Получалось душевно и необычно.

На комбинат приезжало много делегаций, и нам надо было придумать и изготовить подарки, которые бы руководство комбината могло дарить гостям. С Колей разработали эскизы тарелок, конечно, гипсовых. Мы их вырезали, отливали, а потом тонировали под керамику. На них изображали рельефы Соловков и комбината. Тарелки упаковывали в красивые коробки, которые тоже делали наши столяры. На ту пору это были очень оригинальные подарки. Ведь тогда их невозможно было заказать, как это можно сделать сейчас. Всё делалось вручную.

В то время на комбинате появился банкетный зал, где принимали гостей. Мы его тоже оформляли: сделали на стенах рельефы и подвесные потолки. Такие потолки мы потом делали во многих местах — в больницах, ресторанах. домах культуры. Сейчас специально ходил в областную больницу — там наверху находился конференц-зал, сейчас там что‑то вроде склада. Но наши подвесные потолки остались.

Из жизни рабочей Соломбалы

– И именно такие заказы вы выполняли во внерабочее время?

– Мы вообще не ходили в отпуска и даже на выходные, всё время работали. Были заказы, которые нам очень нравились. Среди таких — оформление ресторана «Соломбала», который находился, разумеется, в Соломбале. Думаю, его ещё многие помнят. Соломбала — это морская тема, и зал ресторана оформили в морском стиле. Применили пластик: выгибали листы в виде морских волн. Подвесной потолок тоже шёл волнами. На стенах сделали рельефы, на которых изобразили картины из жизни рабочей Соломбалы. Вот мужики несут бревно, затем его тешут, а дальше видно нос корабля, который они строят. Сначала они работают, а затем отдыхают. А отдыхают они по‑русски, весело: три мужика на гармошке играют, один на дудочке, а жонки пляшут. Вот в этой композиции — вся жизнь рабочего соломбальца. У меня сейчас одна из рельефных работ находится в мастерской, она выполнена в керамике. Это как раз та, где мужики несут бревно.

– Как красиво! Подлинное произведение искусства! А куда такие рельефы потом делись из ресторана, когда было принято решение его закрыть?

– Не знаю. Думаю, что их просто выбросили. А этот рельеф я сделал для себя — это настоящая керамика, шамот. Получилась выставочная работа. Обжиг делал во Львове, где учился в полиграфическом институте имени Ивана Фёдорова. Там есть хорошие печи для обжига керамики.

– Это как раз о грани между заказной росписью и художественным произведением. В данном случае этой грани нет. И повезло посетителям ресторана, которые имели возможность любоваться такими произведениями.

– Нам ведь тоже было важно реализоваться в творчестве, а такую возможность давали прежде всего работы в ресторанах и домах культуры. Также важной для нас оказалась работа по оформлению профилактория Соломбальского ЦБК.

Образ родной деревеньки

– Почему вы его оформляли, если работали на Архбуме?

– Дело в том, что генерального директора АЦБК Владимира Арамовича Ишханова перевели на СЦБК, он там тоже стал генеральным директором. Владимир Арамович — очень уважаемый человек, заслуженный работник лесной промышленности РСФСР. И у нас с ним сложились добрые отношения, он нас очень ценил и предложил перейти в группу эстетики СЦБК. Мы с братом согласились и поехали вслед за ним. Признаться, на Сульфате, в группе эстетики комбината, нас поначалу встретили настороженно. Но нам выделили отдельную мастерскую, и мы стали работать самостоятельно. Оформляли больницу, детские садики. Большая работа, которую тогда выполняли, — как раз оформление нового санатория-профилактория комбината.

– Руководство давало какие‑то установки — как та или иная работа должна выглядеть?

– Нашему вкусу доверяли. Конечно, мы показывали эскизы руководству комбината, объясняли, в чём суть нашей задумки. В творческом плане на нас давления никто не оказывал — ни на Архбуме, ни на Сульфате.

В пространстве профилактория на Сульфате мы решили сделать образ стены деревенского дома. Почему? Потому что мы сами деревенские, знаем, как тянет на родимую сторонушку. А большинство работников Сульфата — выходцы из деревень — или сами переехали в город, или их родители. И все ждут отпуска, чтобы сесть на белый теплоход и отправиться в родную деревню. А в санатории-профилактории люди лечатся и отдыхают. И важно, чтобы они хоть на это время оказались в атмосфере близкой и дорогой сердцу. Это тоже создаёт настроение, значит, и эффект от лечения и отдыха будет большим.

Работы было очень много: мы вырезали подоконники, украшения — львов, птиц. Хотелось, чтобы было по‑настоящему красиво. А сколько там столярных дел! Вся группа эстетики, в которую входили столяры, там работала.

– Известно, что эта ваша работа, к счастью, сохранилась. Каким образом?

– Эту работу чуть было не уничтожили, когда профилакторий переделывали в психо-неврологический диспансер. Его руководитель Михаил Мемедович Авалиани рассказывал, что убрать эту работу ему предписали пожарные: она из дерева и, по их словам, представляет пожарную опасность. Но он пообещал сделать специальную пропитку, которая предотвращает возгорание дерева. И пожарные разрешили нашу композицию оставить. Надеюсь, она радует тех, кто там сейчас поправляет здоровье.

– Художники, которые работали на комбинате в группе эстетики, воспринимались как вспомогательный персонал или к вам было другое отношение?

– Относились как к молодым редким специалистам. И и на на Архбуме, и на Сульфате мы сразу получили хорошие квартиры, хотя тогда у нас с женой Верой, а она преподаватель математики, ещё и детей не было.

Ресторан — в Савинском, Дом культуры — в Сояне

– Если говорить о заказах, которые вы выполняли во внерабочее время, они касались только Архангельска?

– Сначала — да. Затем мы стали выезжать в районы области. Например, оформляли Дом культуры в Яренске. А в посёлке Савинский — открывшийся там ресторан.

– А как вы находили эти заказы — самостоятельно или вас приглашали?

– Обычно приглашали — например, увидели наше оформление в ресторане «Соломбала», оно понравилось и предложили что‑то подобное сделать у себя. Так случилось с ещё одним важным для нас заказом. Николай Николаевич Клеопин, председатель рыболовецкого колхоза в селе Сояна Мезенского района, как‑то обедал в ресторане «Соломбала». Ему понравилась наша работа, и он пригласил нас оформить Дом культуры, который тогда строился в селе. А колхоз в ту пору был миллионер: его суда рыбу ловили по всему миру.

Мы с удовольствием взялись за этот заказ: это же такая радость для нас — полностью оформить Дом культуры, который только достраивался. На фасаде разместили композицию, рассказывающую о рыбаках в технике сграффито, а в интерьерах сделали несколько росписей, где главной была рыболовецкая тема.

А потом директор попросил нас сделать памятник погибшим во время Великой Отечественной войны, и его тоже сделали. Мы в Сояну года два ездили, хотя туда попадать было не очень‑то просто: до Мезени тогда ходили теплоходы «Татария» и «Буковина», а от Мезени до Сояны летели на самолёте. Но было очень здорово! Нам всё было интересно, с радостью вспоминаю то время.

Бригада

– То есть география ваших работ за пределы области не выходила?

– Когда я окончил институт во Львове, брат Николай уехал на Канин Нос работать на маяке. И я создал новую бригаду, которая ездила уже по стране. В её вошли мои друзья-художники, с которыми мы вместе учились: один из Львова, другой из Киева, а третий из Донецка. И я — из Архангельска. Вот такая бригада.

– Где вы в основном работали?

– Мы всю Сибирь «засеяли» рельефами Ленина, такие тогда преобладали заказы — на оформление красных уголков. Ну, конечно, как и раньше, нам больше всего было интересно оформлять рестораны и дома культуры. Побывали мы в разных городах, добрались до Магадана. А это был закрытый город. Но у нас там оказались знакомые, которые выслали приглашение. Летели мы девять часов без посадки. Только из самолёта вышли, в аэропорту увидели большие буквы: «Территория Госбанка СССР». Ну, там золото добывали. А нам предстояло оформить ресторан «Приморский» на берегу бухты Нагаева. Ресторан тот стоял прямо на берегу бухты, с которой открывался прекраснейший вид на сопки. Мы туда ходили пиво пить с красной рыбой. Я настолько проникся этой красотой и расчувствовался, что написал несколько работ с видом на эту бухту. Эти работы потом выставлялись на Всесоюзной выставке в Манеже в Москве, имели там успех. Затем все работы с видом бухты оказались в частных коллекциях.

А для оформления ресторана мы тоже взяли родную морскую тему. Здорово у нас тогда получилось.

Ещё из воспоминаний той поры: удивило нас обилие продуктов в магаданских магазинах. Например, шампанское к случаю мы всегда «доставали», а там в магазине стояло восемь сортов. А икру вообще никто не брал — баночки привязывали к бутылкам с коньяком, чтобы как‑то их реализовать. А мужики тут же выбрасывали их в урну. Такое было время.

– Но, видимо, уже приближалась перестройка?

– Да, близилось это время. Мы ещё успели поработать в Северном Казахстане, оформили аэропорт в Павлодаре. А потом началась перестройка, и наша бригада распалась… Я два года работал в Москве, в крупнейшем издательстве «Детская литература», делал иллюстрации к нескольким подарочным изданиям, которые получали дипломы первой на Всесоюзной книжной ярмарке. И платить тогда художникам стали весьма достойно: за одну иллюстрацию я получал 200 рублей, для сравнения, в это же время инженер зарабатывал 120–150 рублей в месяц. Принципиальный момент для художника: здесь совпали творчество и гонорар.

– В дальнейшем, в перестройку, как себя художники чувствовали?

– Перестройка, конечно, принесла много бед, но художникам дала возможность наконец‑то зарабатывать творчеством, в том числе за рубежом. Я ездил в Осло, там делал литографию — в этой технике мало кто работает, а я её освоил, когда учился во Львове. Там хорошие традиции литографии, которые идут ещё с того времени, когда Львов был австрийским.

Потом продолжал работать в монументальном искусстве, издавать книги и альбомы со своими работами, в которых стараюсь запечатлеть дух любимого Русского Севера.

– Работы, созданные в молодые годы, тоже ведь творчество, и на них печать времени… Насколько для вас важно, что они сохранились?

– Конечно, важно. Я очень благодарен тем, кто их сохранил, прежде всего это Елена Владимировна Казакевич, руководитель Северного медицинского клинического центра имени Семашко и, уже упомянутый мною Михаил Мемедович Авалиани. В наших работах сохранился дух того времени — может быть, как нигде больше. Это наша ближайшая история, и в ней тоже есть наследие, которое стоит хранить.