Почему в былые времена матери пели колыбельные, которые назывались «смертными»?

Она пишет, что когда‑то в детстве слышала, что соседка пела новорождённому сыну такую колыбельную песню. Хотела бы узнать подробнее — как они возникли, где и почему их пели.

Это край!

Смертные колыбельные пели в деревнях Центральной России, Сибири и Русского Севера даже в XX веке — последние записи, как сообщается на сайте Российского государственного университета, были сделаны в 1997 году в селе Никола и селе Лядины Архангельской области. Они хранятся в лаборатории фольклористики университета.

Когда приступила к подготовке этой публикации, решила спросить друзей и знакомых, что они знают о смертных колыбельных. Они ужаснулись самому вопросу, ответили, что ничего о них не слышали. И, конечно, заверили, что своему ребёнку такие колыбельные никогда бы не пели. Но… оказалось, что одну из таких песен точно поют все — это известная колыбельная про волчка, который норовит ухватить детку за бочок и утащить куда‑то «во лесок». И исследователи этого жанра относят эту колыбельную к смертным. Например, Сергей Алпатов, преподаватель кафедры русского народного устного творчества филологического факультета МГУ, считает, что «Волчок» — об взаимодейст­вии человека с потусторонним миром. К таким персонажам относятся также кот Бука, дедко Бадай, Бабайка, которые тоже не прочь утащить младенца в свои миры, пока он не укрепился в новой для него среде обитания.

Учёный относит эти колыбельные к предупреждающим. Младенцу повествуют, что край есть край — за ним может не быть жизни.

Но почему до сих пор многим мамам нравится петь детям перед сном «Волчка»? Возможно, потому, что там есть драматизм, а возможно, подспудно ощущается и более глубокий смысл, о котором знали наши предки. Такие колыбельные-обереги призваны упредить несчастье. С их помощью также предпринимаются попытки договориться с «пришельцами» или прогнать их: «К нам, волчок, не ходи!»; «О бай-бай, о бай-бай, Идёт дедко Бадай. Уж как дедко Бадай Кричит: „Ваню подай!“ Я Бадаю на ответ: „Мово Вани дома нет“; „Поди, Бука, куда хошь, Мово Ваню не тревожь“.

Но есть колыбельные, в которых край обозначен более жёстко: „Баюшки-баю, Не ложися на краю. Заутро мороз, А тебя на погост“…

Чужой должен уйти

Учёные и сегодня не имеют единого мнения о природе и задачах таких песен. Многие считают, что они сохранились с языческих времён, когда верили, что ребёнок в этот мир может прийти не один, а с „чужим“, который не даёт ему покоя, поэтому ребёнок ведёт себя беспокойно и плачет. И „чужой“ тоже ищет удобного случая забрать новорож­дённого обратно. За своё дитя в схватку с „чужим“ вступает мать, которая угрожает, как считают специалисты, именно ему: „Бай да люли, Хошь сегодня помри…“ Предполагалось, что „чужой“ должен испугаться и отступить.

Есть и такая версия: „чужой“ — это несчастье, которое стережёт ребёнка, и мать обманывает его, уверяя, что им не дорожит. Возможно, оттуда берут корни суеверия, которые живучи до наших дней: чтобы „не сглазить“, принято совсем маленьких детей обзывать, а также изображать, что плюют на них. В общем, всеми доступными средствами показывать, будто бы они не дороги. А то, что не дорого, вроде и забирать не стоит.

А ещё в народной культуре сон приравнивался к смерти. И до сих пор говорят: „Уснул навсегда“, „Спи спокойно…“ и так далее. Это подчёркивает ещё один исследователь темы смертных песен Надежда Рычкова, научный сотрудник лаборатории теоретической фольклористики Школы актуальных гуманитарных исследований в составе Института общественных наук Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ. Сон — это маленькая смерть, которую приходится переживать только что родившемуся человеку, рискуя не вернуться обратно. Действительно, существует внезапная детская смерть, которую тем более не могли объяснить наши предки. И они её обманывали с помощью таких песен, а считалось, что смертные колыбельные имеют магическое значение.

В период христианства верили, что ребёнок наиболее уязвим до крещения, и стремились скорее его крестить, чтобы он обрёл ангела-хранителя. И тогда ни Волчок, ни Бука ему не страшны.

Будет род — будет и народ

Как считают многие исследователи, такие колыбельные имели, выражаясь современным языком, также и большое психотерапевтическое значение. Прежде всего для матери. Ведь раньше в крестьянских семьях детская смертность была высокой — иногда из десяти рождённых детей умирало пятеро. И матерям такие потери надо было пережить, в любом случае привыкнуть к ним невозможно.

В XIX веке писательница Марко Вов­чок, которая одно время жила в Санкт-Петербурге, поддерживала дружеские отношения с Иваном Тургеневым, Николаем Добролюбовым, Александром Герценым, писала о крестьянском быте. В рассказе „Горпина“ она как раз повествует о молодой матери, которая, чтобы избавить ребёнка от мучений, по совету знающих людей напоила молоком, настоянным на маковках. Её дочка успокоилась к радости всех домашних и спокойно уснула. Но… не проснулась. И Горпина не смогла справиться с этой бедой: „Стала она словно не в своём уме. Целый день Божий ходит молча да мак в огороде сбирает, а спросят её, на что это она делает — ‚А это‘, — говорит, — ‚для моего дитяти!‘

Таких потерь особенно было много в годы лихолетья — неурожая, стихийных бедствий, эпидемий, войн. Потеря ребёнка — горе непоправимое, как считает любая мать. Но смертные колыбельные говорят об обратном: ‚Спи, дитя моё мило, Будет к осени друго, К именинам третьё, Седни Ванюшка помрёт, Завтра похороны, Будем Ваню хоронить, В большой колокол звонить‘; ‚Завтра мороз, снесут на погост. Мы поплачем-повоем, в могилу зароем‘.

Такие колыбельные настраивали на то, что нельзя впадать в уныние и что эти потери можно восполнить: ‚поплачем-повоем‘ и родим ‚друго‘. Род не должен прерваться, несмотря ни на какие несчастья и испытания.

Одна из моих собеседниц рассказывала, что у её прабабушки умерло семеро детей. Когда она совсем падала духом, к ней приходила свекровь и напоминала, что та продолжательница рода. ‚И она снова рожала, — продолжает моя собеседница. — Вырастила шестерых, среди них моя бабушка, которая родила моего отца, а потом появилась я, а затем трое моих детей, и у меня уже пятеро внуков‘.

Род сохранился, а, значит, продолжает жить и народ. Конечно, женщины не думали, что выполняют государственную задачу, но тем не менее они её выполняли. И им помогали песни, в которых предлагалось смерть побеждать новой жизнью. Поэтому исследователи их относят к оптимистичным: в конечном итоге они настраивают на борьбу за жизнь и преодоление невзгод.

Тем не менее даже среди учёных идут споры — стоит ли говорить на эту тему с современной ‚широкой публикой‘, не лучше ли оставить её для исследователей? Например, Валентина Георгиевская, исполнитель колыбельных песен, отказалась включать с свой сборник смертные колыбельные, хотя раньше их записывала. И всё же она считает, что они важны потому, что являются частью нашей культуры и играли важную роль в жизни наших предков. Они возникли в качестве неких психологических ‚подпорок‘, которые помогали справляться со страхами, переживаниями и потерями.