Заслуженный художник России Дмитрий Трубин отметил 65‑летие

По его словам, это субмарины-портреты по примеру товарища Нетте — человека и парохода. И хотя Дмитрий пишет прямыми линиями, в его работах много «загогулин», но только смысловых. Не то чтобы это ребусы, но понапрягаться пришлось. Вот субмарина с чёрными квадратами на борту, конечно же, это Малевич! А ещё есть субмарины «Пикассо», «Модильяни», «Ботеро», «Леонардо да Винчи», «Сутин»… В общем, все картины подписаны, поэтому легко сверить своё видение творчества этих художников с тем, которое предложил Дмитрий Трубин.

Конечно, если выставка к дате, то невольно ищешь смыслы — почему субмарины? Какие здесь подводные течения или же подводные камни? Спросила об этом Дмитрия. Оказалось, всё проще. Он ответил, что у него создано много новых художественных серий, но выставочный зал в художественной галерее не позволяет их выставить полностью. А субмарины, что называется, оказались по размеру. Но мы же всё равно смыслы искать будем, что и правильно, если художник даёт поводы для этого.

Можем вспомнить, что своё шестидесятилетие Дмитрий отметил по‑иному: он его сделал культурным событием для города, подготовив четыре юбилейных проекта. Тогда в художест­венном салоне открылась выставка воспоминаний детства — школьного, пионерского. Вторая выставка прошла в Выставочном зале Союза художников России, которая называлась «Прямолинейность Христа». На выставке в музее ИЗО были представлены книжные иллюстрации Дмитрия Трубина. Четвёртая выставка, посвящённая СЛОНу — Соловецкому лагерю особого назначения, — проходила в краеведческом музее.

Творческие идеи Дмитрия Трубина бывают непредсказуемыми, иногда они очень удивляют, как и он сам. Но главное, чтобы он не переставал это делать!

И сегодня есть смысл вспомнить, что он говорил в интервью нашей газете, оценивая знаковые для страны события и отношения общества к ним. А также о собственном творчест­ве и выборе, который есть всегда.

О прямой линии

«Почему прямая лучше кривой? Почему она божественна? Почему в ней есть революционный напор? В народе говорят: «Встал на кривую дорожку» или «Кривая вывезет». Мы в большинстве случаев ходим по кривой и называем это компромиссами. Поэтому у нас не осталось чёрных и белых цветов, а лишь все оттенки серого. Как можно говорить, что у каждого своя правда?! Это же смешно! Но мы же говорим. Значит, у вора тоже своя правда и у убийцы своя правда? Это и есть кривая компромиссов. А правда одна — она или есть, или её нет.

Мы хорошо знаем, что кратчайший путь — по прямой. Прямая — это вектор, направление. Но чтобы идти прямо, надо приложить усилия, иметь внутренний стержень. Река петляет потому, что она не может преодолеть сопротивление ландшафта. А мне нравится напор прямолинейности, безукоризненность Евклидовой геометрии».

О Христе

«Христос — это абсолютно мой герой. Человек, поднявшийся до Божественной сущности, до идеала. Для меня это самый светлый образ. Раньше, изображая Христа, я упивался цветом. А сейчас меня интересует свет, поэтому я использую фольгу, чтобы подчеркнуть его светоносность. Он пример идеала и безукоризненности. Путь Христа совершенно выверенный. Христос — абсолютно прямолинейный…

С Христом было непросто. «Оставьте отца и мать и идите за мной!» Это трудно принять, ещё труднее исполнить. Но ученики за ним пошли. Потому что им было понятно направление. Когда ты знаешь, куда и зачем идёшь, очень многое можно вынести».

О чтении и крещении

«Евангелие» я прочитал в двенадцать лет, взял его у деда. Мне было невероятно интересно, я его несколько раз перечитывал, потому что осознал, что там заложены все культурные коды — без него невозможно понять Толстого, Достоевского, других классиков русской литературы. Я вырос в читающей семье. Мои дедушки и бабушки были заслуженными педагогами. Потом сам много читал, общался со священниками, правда, с теми, которые мне близки по духу. Лет тридцать назад крестился в Артемиево-Веркольском монастыре, хотя это никак не изменило мою жизнь».

О художнике и времени

«Художник может сказать: ну не нужен сегодня, ничего, есть надежда, что мои работы окажутся востребованными завтра. Притом художник не просто пишет картины, он матрицирует себя. По его работам будут восстанавливать время, в котором мы сейчас живём. А от нашего времени мало что останется — всё, что окружает нас, очень быст­ро разрушается, даже здания — сейчас архитектура стала жить меньше, чем художественные работы. А картины останутся. И это метафизика…»

Об иконе и дубине

«Выставка (посвящённая столетию революции. — Прим. автора) не то что протестная, против нового времени, просто мы хотим показать время, в котором мы родились, жили, в котором прошла наша молодость, в нём были замечательные идеалы, очень было много того, что ныне потеряно. Это некое отдавание долгов своим родителям, дедам, вообще, народу, который был чудесен, имел чудесный кинематограф, чудесную литературу, чудесное искусство. Я люблю то время на самом деле. Сейчас бы не играл на стороне белых, если был мальчишкой. И мы хотим воскресить, показать его.

У нас есть и оборотная сторона, и жестокость революции и Гражданской войны. У меня есть соловецкий полиптих, там трагедия Соловков, но там тоже всё перемешано: среди узников СЛОНа можно найти также и чекистов, есть там и революционный матрос. Там всё переплетено, когда меняются местами жертвы и палачи, но это всё один народ и трагедия одного народа. И все они, в общем, великомученики, с моей точки зрения. Но им же никто святость не даровал, а я посмел, я всем сделал нимбы, оголил их ноги и руки, чтобы придать определённый библейский смысл.

Вдохновил меня на эту работу Захар Прилепин, когда он сюда приезжал, я прочитал его «Обитель», мы ездили с ним на Соловки. И в одну из ночей мне приснилось, как я должен всё это написать. Иван Бунин говорил: «Из нас, как из дерева, — и дубина, и икона, — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачёв». Вот это я ощутил тогда на Соловках».

О Ленине

«Ленин, что ни говори, самая мощная, самая сильная политическая фигура XX века. Так же, как в искусстве Пикассо. Влияние Ленина, влияние социалистических идей было крайне велико и тогда, и сейчас. На самом деле, философская мысль трудилась столетиями над тем, что сделал Ленин. Всё это было подготовлено. Капитализм — это не последняя стадия развития человечества. Это было бы страшно — вот есть капитализм, и всё! Это значит, что нами будут руководить двад­цать семей — Ротшильдов и так далее. Поверить в это и убедиться, что это правда, мне кажется, крах для человеческого сознания. В одном из портретов постарался придать Ленину больше азиатчины, скифского неумолимого, даже тяжёлого. Этот суровый Ленин способен на те поступки, которые ему приписываются».

О социализме

«Сейчас социализм со счётов никто не скидывает, это у нас скинули. Мы знаем Китай, который, не убирая социализма, сделал новую экономическую политику, в сущности, ленинскую. Есть опыт скандинавских стран, так называемый шведский социализм, он тоже был бы невозможен без идей, которые выросли из нашей революции. Мало кто знает, что уроженец нашей северной земли Питирим Сорокин — автор конвергенции, то есть связи социализма с капитализмом, причём он же был из левых эсеров, его выслал Ленин на «философском пароходе». Он эмигрировал в Америку, и эту идею сращивания социализма с капитализмом почти никто не помнит».

О матросне и матросах

«Фильм «Адмиралъ» смотрят и не осознают, что это при Временном правительстве закалывали адмиралов. А если уж так говорить дальше, то комиссары из «Оптимистической трагедии» организовывали из «пьяной матросни» тех, кто показан в фильме «Мы из Кронштадта». Фильм — идеальный, для меня матросы — такие. Потому что я их такими знал с юности, знал своего деда, которого помню по фотографии, когда он носил морскую форму».

О Горбачёве и Малевиче

«Почему Горбачёв (его портрет на выставке. — Прим. автора) из долларов — понятно. Сначала власть доллара победила его коммунистические взгляды, потом и всей страны. Так же революционное искусство Малевича было монетизировано. Власть золотого тельца, она победила в равной степени и тогда, и сейчас.

Малевич на самом деле был комиссар, они все были комиссарами. Если бы победил Малевич, было бы трагедий не меньше. Преподаёт в Витебске Шагал — гениальный художник, приезжает Малевич — и Шагала сразу нет. Это такие огромные танки, которые выдавливали друг друга из искусст­ва и из жизни. И Мейерхольд, и другие пострадавшие и непострадавшие — все они работали на революцию, были революционерами.

Малевеч без краёв, без берегов — типичный троцкист. Почему Троцкий и благоволил к Малевичу. Если бы Малевич прожил подольше, он бы был репрессирован, безусловно. Ленин, конечно, поначалу давал вольницу художникам».

О деде

«Его секли интервенты за то, что он расклеивал прокламации, он, естественно, был красный. Бабушка помнит Хаджи-Мурата, он ночевал у них. Мало того, мой прадед был выслан в Архангельск за студенческие волнения — он чуть позже Ленина учился в Казанском университете. Был сослан сюда за революционную деятельность, ходил каждое воскресенье отмечался в полицейском участке, при этом надевал специально красную рубаху, в общем, дразнил местных полицеймейстеров. У меня совершенно нет белых — у меня все были красные.

Позже дед преподавал в школе соловецких юнг на Соловках, а потом, когда школу перевели в Кронштадт, преподавал там».

Об искусстве

«Я не соцреалист. И брат мой тоже. Искусство наше несколько другое. Хотя думаю, что любой человек способен прочитать то, что мною написано, и понять форму, пусть она рубленая или гвоздевая. Но понять, что изображено, можно, я никогда не был абстракционистом. У меня всегда есть горизонталь, есть вертикаль, у меня всё стоит на земле. У меня очень земная живопись».

О красном цвете

«Красный цвет, он сам по себе прекрасный. Он принадлежит к чувству прекрасного, но это и революционный цвет, цвет крови. Сама по себе революция тоже прекрасная, но пролитие крови ужасно. И эта двойственность — красоты и ужаса — порождает много чувств. И всё же делала революцию не пьяная матросня, а за ней стоял Александр Блок, а все крупные художники приветствовали её как мечту народов. Царизм — это страшная и жестокая штука. И революция случилась не сама по себе, она назрела: были же «кровавое воскресенье» 1905 года, Ходынка и Ленские прииски. И поиск более справедливого мира был логичен. Как и в христианстве. Для меня коммунист из фильма «Коммунист» — это типичный святой Себастьян.

Но мы же не ставим целью ответить на вопросы, которые требуют какого‑то глубокого осмысления. Мы только хотим высказать свой взгляд на события, связанные с революцией, и отдать дань нашим предкам, независимо от того, по какую сторону они были. Они — наши. И революция — наша. И прекрасная, и ужасная…»

Про выбор

«Как‑то мне предложили для итальянского издания сделать иллюстрации к Спилбергу. Я отказался, сказал, что он мне не интересен. Через неделю звонок — предлагают проиллюстрировать книгу про Рокфеллера. Я отвечаю: «Разве вы не знаете, что я красный? Каким я его могу изобразить, если он для меня урод нравственный?» А потом поступил от этого же издания очень радостный для меня заказ — иллюстрировать детскую книгу про Микеланджело. Он художник от Бога и мой любимец. Конечно, над этой книгой я работал с большим удовольствием».

О бравом солдате Швейке

«Мой отец любил Швейка, и я, иллюстрируя книгу Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» (18+), думал об отце, о его поколении фронтовиков и об их ненависти к войне. Гашек издевался над бессмысленностью войн. И это классический пример антивоенной книги.

О книге

«Книга становится элементом престижа. Уже нет смысла издавать дешёвые книги, которые разваливаются после первого прочтения. Уже сейчас издают очень дорогие пронумерованные книги, которыми владеть престижно. Ещё при нашей жизни книга непременно станет лучшим подарком. Но дорогим».

Про худсовет и сбыт

«Сейчас хороших художников больше, чем хороших издателей. Ведь всё решает не худсовет, как раньше, а сбыт. Приезжают распространители из разных мест и говорят, что вот это у нас не разойдётся, нам бы что‑то подешевле, поярче. Так получается замкнутый круг».

Об авторах

«Я уже проиллюстрировал двести книг, их общий тираж — восемь миллионов экземпляров. Мне везло с авторами. Работал с такими крупными мастерами, как Сергей Михалков, бывал у него дома в гостях. Он посмотрел на мои рисунки и сказал: «Современное решение, хорошо!» У Юрия Коваля иллюстрировал четыре книги, две при его жизни, ему очень нравилось, он Белле Ахмадулиной показывал, как здорово получилось. Работал с Юрием Кушаком, а Андрей Усачёв — вообще, мой друг. Эдуард Тополь, когда увидел мои иллюстрации к его книге, сказал: «Димка, я знал, что ты гениальный художник, но не знал, что до такой степени». Я никогда ни в кого не перевоплощаюсь, остаюсь собой.

Именно красоте я и служу всю жизнь. А так я мирно пашущий бык, волоку в сторону горизонта свой плуг, и меня трудно свернуть с пути… И это моя прямая.