Любительский театр «Люди и Лица» в прошлом году завершил пятый театральный сезон

Александр Дунаев

Другая история

– Александр Антонович, что для театра и для вас изменилось за эту пятилетку?

– Мне кажется, что у нас произошёл переход в некое иное качество. И для нас уже начинается другая история. Это видно и по тому материалу, который мы берём и ставим, и по тому, как артисты театра относятся к своему делу.

– Но и во время становления театра вы брались за довольно сложный материал. Первый спектакль, который увидели зрители в исполнении актёров театра «Люди и лица», был спектакль, поставленный по рассказам Чехова. Этот спектакль не устарел?

– Если объективно сравнивать то, каким был спектакль вначале и каким он стал сегодня, то, конечно, он другой, к тому же и с другими артистами. Но наши артисты любят этот спектакль, наверное, как любят первого ребёнка, который потом взрослеет и уже живёт своей жизнью. Так происходит с этим и другими спектаклями — со временем они обретают некую независимость…

– Это можно считать вашим шагом к профессиональному театру?

– Если говорить о качестве спектаклей нашего театра, то скажу мягко — он очень близок к профессиональному. К примеру, в августе 2025 года мы ездили на фестиваль в подмосковный город Дубну, показывали там спектакль «Дорогая Елена Сергеевна» (12+). После его окончания зрители актёров не отпускали со сцены минут десять. А в жюри говорили, что мы — профессиональный театр. То же самое произошло в городе Кольчугино, это Владимирская область. В этом маленьком городке живёт подвижник Александр Рыжов, который создал мощное театральное движение. У них действует Ассоциация кольчугинских театров, и к ним на фестивали ездят театры из Москвы, Подмосковья, из других городов России. Спектакли обычно оценивает мощное жюри. Члены такого жюри, посмотрев наши спектакли, сказали, что на сцене они увидели готовых профессиональных артистов.

– То есть вам уже становится тесно в нише любительского театра?

– Я всю жизнь работал в профессиональном театре. И в театре «Люди и Лица» к ребятам, которые буквально приходили с улицы, я относился как к актёрам и ставил перед ними самые высокие задачи. Коллеги, которые видели наши репетиции, меня спрашивали — зачем ты к ним предъявляешь такие требования? Я отвечал — как только я перестану требовать от них вот такого высокого уровня, мы потихонечку скатимся в самодеятельность. А это не тот путь, которым в принципе я хотел бы идти. Более того, мы начали движение по другой дороге, и меня не поймут ни актёры, ни зрители, если с этой дороги свернём.

Создать точку притяжения

– А если рассмотреть такой вариант — есть костяк театра, это актёры, которые работают на профессиональной основе, а вокруг них объединяются актёры-любители, которые в перспективе могут стать профессиональными? Если попробовать такой новый опыт…

– Этот опыт не новый. Ни в коем случае не провожу параллелей, просто вспоминаю исторический факт — театр, который изначально назывался МХТ, затем стал всемирно известным МХАТом, возник из объединения профессионального филармонического общества, которым руководил Владимир Немирович-Данченко, и любительского театра Константина Станиславского. Они соединились — и получился Московский общедоступный художественный театр. Это такой важный пример — в принципе, так можно!

– То есть вы созрели, чтобы стать профессиональным городским театром? Кстати, городского театра у нас нет — только областные…

– Сейчас я работаю в муниципальном учреждении и понимаю, что у города только один профессиональный коллектив — ансамбль «Дивованье». И когда город проводит свои общегородские мероприятия, то постоянно сталкивается с проблемой: где взять профессиональных артистов, которые могли бы провести общественно значимые и другие важные мероприятия. Идут за ними в область, а они заняты на своих мероприятиях. Городской театр был бы полезен и с этой точки зрения.

– Если речь идёт о городском театре, то возникнет вопрос и о здании, в котором он будет размещаться…

– Наш любительский театр сейчас работает при Ломоносовском дворце культуры, к которому присоединились и другие культурные подразделения города, например, кинотеатр «Луч», который, честно говоря, сейчас особо не востребован. Почему бы его не сделать городской театральной сценой? Там могут проходить и другие события, но это будет его основная сфера деятельности. Всё равно какие‑то средства в него вкладываются. А представляете: у города появился свой театр! А потребность в нём просто огромная. Микрорайон, где расположен «Луч», самый развивающийся в городе, там идёт активная застройка, уже построены торговые центры, а ведь людям требуется и что‑то для души! В «Луче», который мог бы преобразиться в небольшой городской театр, проходили бы и детские, и взрослые спектакли, а также праздничные представления.

Есть и примеры, когда под театры использовали бывшие кинотеатры, например, театр Армена Джигарханяна тоже находится в бывшем кинотеатре, также начинал с неприспособленного здания и театр Петра Фоменко. Нам ведь не надо особых декораций или технических эффектов. Для нас главное — сцена. Надо создать точку притяжения. Не всё упирается в мрамор, в красивую картинку и большое финансирование. А зритель нас любит, и мы дорожим этим. К нам на спектакли едут не только со всех концов Архангельска, но и из других близлежащих городов и населённых пунктов. Это вдохновляет и, конечно же, обязывает.

С чистым сердцем

– И всё же нынешний зритель уже привык к спецэффектам и красивой картинке…

– Я говорю нашим зрителям — главное смотрите спектакль с чистым сердцем, чего требует настоящий русский драматический театр. Я стараюсь этим заниматься. Там главный — артист на сцене. Как это заложено в самой системе Станиславского, которая основополагающая для русского театра, а значит, и для нас.

– Хочу сделать отступление и напомнить читателям, что в Архангельске в ссылке находился известный режиссёр Михаил Амаспюр, который был учеником Станиславского, Затем он так и остался в Архангельске, работал режиссёром Архангельского драмтеатра, а на склоне лет организовал театральную студию при Ломоносовском дворце культуры. В эту студию вместе с другими сверстниками пришёл архангельский школьник Саша Дунаев. И получилось, что принципам системы Станиславского его учил непосредственно ученик Станиславского.

– Да — это было первое и чистое восприятие театрального искусства. Даже само общение с таким человеком, как Михаил Михайлович, очень много значит. Но мы не всегда представляем, какую ценность имеем в качестве русского театра. И сейчас непременно должен произойти его ренессанс. Хочется чистоты жанра. Если это мелодрама, то это мелодрама. Если трагедия, то трагедия. Думаю, что зритель к нам повернулся и идёт на наши спектакли, потому что мы «не изобретаем велосипед», а пытаемся вовлечь его в нашу историю, разбудить его душу, стать сотворцом нашего спектакля.

Сейчас нас завалили технологиями. А я говорю, что XXI век будет веком сохранения души человека. А иначе — всё! Непременно должно произойти движение в эту сторону. Человек так создан, что он хочет общаться, размышлять, искать ответы на важные для себя вопросы. И театр должен ему в этом помочь. И главное — может это сделать.

– Что для этого надо прежде всего?

– Уважать творчество каждого художника, а в нашем случае бережно относиться к слову автора, его тексту.

– Кстати, сейчас существует мнение, в том числе специалистов, что современный человек не способен воспринимать длинные тексты, которые были нормой для читателей и зрителей прошлого и позапрошлого веков. Новое время требует новых ритмов…

– И нам это говорят! Такие советы нам дают и некоторые члены жюри на фестивалях. Как они утверждают, текст следует сокращать, ведь у современного зрителя клиповое сознание. Минимум слов! Более того, они гордятся тем, что, по их мнению, уже поймали этот нерв времени. В одном жюри фестиваля, где мы участвовали, присутствовал преподаватель театрального вуза. И он с гордостью рассказывал, как вместе со студентами читает классические пьесы, чтобы определить места, которые, по их мнению, стоит сократить. И приводил в пример пьесу Горького «Варвары» (16+). Он сказал, что они посмотрели великий спектакль Георгия Товстоногова, который он поставил в Большом драматическом театре в Ленинграде в 1959 году. А потом, как сказал этот преподаватель, почитали пьесу и не поняли — зачем там нужен первый акт? Решили, что его стоит сократить. Но возникает вопрос: если Горький, когда писал пьесу, понимал, зачем он нужен, Товстоногов, когда ставил спектакль, тоже понимал, а вы не понимаете, возможно, дело в вас? Послушаешь — всё следует сокращать, сокращать, сокращать, выхолащивая смысл. И член жюри нам тоже это советовал, ссылаясь, что молодой зритель нас не поймёт.

– Что вы ему ответили?

– Этому преподавателю я сказал, что мы с ним расходимся в главном — в понимании, что такое подлинный русский театр. Самое важное открытие русского театра — действие словом. И зритель идёт всё же за нами, если в конце спектакля аплодирует стоя. В том числе молодой зритель. Если же ему давать одни клипы, то он будет думать, что так и надо, что иного не бывает. И, действительно, разучится понимать и воспринимать слово.

И ещё очень важный момент: русский театр не допускает пошлости. К нему надо приходить только с чистой душой и чистым сердцем.

– Полагаете, театр, ставящий во главу угла слово, сегодня будет востребован?

– Я в этом не сомневаюсь. Просто у нас сегодня много различных экспериментов, которые выдают за подлинное искусство. Вспомним Ширвиндта и Державина, которые были первыми пост-модернистами, но только на эстраде. Как сказал сам Ширвиндт, для них это было некое развлечение, что‑то вроде капустника. Но сами они играли в классических спектаклях — это было их главное дело жизни. А потом всё перевернулось: главным стал стёб, розыгрыш и так далее. Иногда смотришь на определение жанра некоторыми режиссёрами и недоумеваешь, когда видишь, что его подают как некую субстанцию с элементами танцев. Люди! Но это не театральный жанр! Так и надо говорить.

Поэтому уверен: русский театр будет востребован, зритель ждёт его возвращения и пришло время дать ему дорогу!